АЗиЯ-плюс

Персоналии

|| Главная | Персоналии >

"АЗиЯ" Творческий союз

Александр Деревягин

Алексей Захаренков

Андрей Анпилов

Вера Евушкина

Виктор Луферов

Виктор Соснора

Владимир Бережков

Евгения Логвинова

Елена Казанцева

Елена Фролова

Манана Менабде

Маруся Митяева

Николай Якимов

Ольга Седакова

Татьяна Алёшина

Юрий Цендровский

Песни дома Мурузи. Критика. Борис Тулинцев.

Несколько лет назад в Петербурге появился спектакль частной антрепризы А. Анфёрова. Автор музыки и исполнитель, Николай Якимов, был тогда жителем знаменитого дома, а героем представления оказался прежний «жилец», которого Якимов никогда не видал: легендарный, всемирно известный Иосиф Бродский. Якимов пел собственные песни на великие стихи; по жанру получился «спектакль-концерт», но такой, в котором Бродский был не только «спет», но и сыгран.
Как это получилось? Как смог – человек с гитарой, не перевоплощаясь, не будучи даже актёром, сыграть Бродского?
По Бродскому – роман или стихотворение не монолог, но именно диалог: разговор, который случается только при встрече настоящего писателя с настоящим же читателем. Бродский требует от читателя активности. Он даже произносит слово «исполнение» – вторит здесь Мандельштаму, сравнившему когда-то стихотворение с нотным текстом. Якимов потому и «сыграл», что прежде был настоящим читателем. Он, в сущности, сыграл поэта и читателя – в некоем двуединстве, в одном лице: своем собственном. Никакого перевоплощения здесь не понадобилось.
Появлению на сцене автора предшествует суматоха – некий гул, почти беспорядочное движение: какой-то молодой человек включает телевизор, в котором дом Мурузи, церковь, чьи купола многие годы видел Бродский. Другой, постарше , разваливается на диване, якобы пьяный: это по Бродскому, жертва истории, а не только собственного алкоголизма. На заднем плане женщины у рояля – они будут накрывать чай, суетиться по дому… Стало быть, теперь – когда Бродского больше нет, но остался его дом (и читатель!), одна половина двуединства представляет на сцене целое. Мы слышим голос – как будто с большой высоты или из огромного далека, голос, вылетевший из этого гула, морока, пьянства – словно из той пустоты, что «вероятнее и хуже Ада». Появляется, наконец, автор – исполнитель в черном костюме и с гитарой в руках: голос вернулся на землю.
В спектакле нет биографии – даже когда на телеэкране оказываются старички-соседи, вспоминающие об отъезде, важно не то, что они «вспоминают», но только то, что они все еще существуют – кажется, вопреки здравому смыслу… Поэтому автор, сидящий в центре, совершенно безучастен к тому, что происходит в его присутствии за его спиной. Автор (человек, который поет Бродского) одновременно активен и – сомнамбуличен. В нем поражает спокойствие, сдержанность, самоуглубленность: это поэт, который ведь все наперед знает!
Один критик, рассуждая о Бродском, вспомнил предсмертные слова Н.Н. Страхова: «Я хотел быть трезвым среди пьяных». Именно таков в спектакле Иосиф Бродский. Совершенно отрешенный рядом с другими, суетными, копошащимися на сцене или на телеэкране… Таков он был и в поэзии – рядом с Б. Ахмадулиной, плетущей свои красивые кружева или с другом юности Г. Горбовским, которому (если верить стихам) «девка ногу целовала как шальная». Якимову удалось сыграть в Бродском главное: удивительный его как бы «посторонний взгляд» на самого себя, на поэта, на собственную участь и судьбу. Абсолютное достоинство и полное отсутствие исключительности. (Разумеется, в жизни Бродский был не совсем таков – была все же гордыня; но Якимов играет поэта, стихи, добытый ими смысл – играет итог).
А «смысл» таков: поэзия Бродского, начиная с первых его зрелых стихов, - это «перечень утрат». Неслучайно кульминацией спектакля оказался шедевр Бродского – «Похороны Бобо». Якимову-Бродскому как будто надоели обыденные имена, и тогда он, наконец, произнес: «Бобо мертва»… В этот момент произошел взрыв: ведь на русский слух «бобо» - никакое не имя, так говорят дети, когда им больно, а если имя – тогда столь же нелепое как Кики или Заза, как какая-нибудь Мими из французского романа и итальянской оперы. Экзотика и примитив одновременно! И когда это звучит в ленинградской ночи, в которой «квадраты окон, сколько ни смотри», возникает «тревожная примесь абсурда» - то, что Бродский находил в любимых англоязычных стихах – у Элиота, Фроста, Одена, у Джона Донна… У Якимова в музыке его, в его гитаре, все вдруг взрывается и куда-то летит – так же, как и у Бродского: из размеренных чеканных строф вдруг вылетает отчаяние. Но этот полет соединяет отчаянье и – радость, соединяет в такое единство, которое никак невозможно назвать, определить словом. Здесь вершина спектакля, высшая его точка, за которой, точно обвал, следует саркастическое «Письмо генералу» – именно как продолжение похорон… Движение не прекращается, только внутри что-то гаснет, и кажется, что уже навсегда. Ибо, как сказано у Бродского, «сумма страданий дает абсурд».
В том, что спел и сыграл Якимов, более всего поражает точность в отношении стиха, неожиданное единство поэта и исполнителя – двух разных людей, оказавшихся в разные времена в одном доме. Завораживающе прозвучала песня Бродского «Пришел сон из семи сел…» с пронзительным надрывным аккомпанементом – какие-то дикие северные звуки из ледяной мглы, почти из небытия; казалось, в воздухе остается только рокот голоса и гитары: «Зубчат забоРРР как еловый боРРР». Это утроенное, может, ушестеренное «Р» напомнило вдруг о человеке, с которым Бродский, казалось, совершенно никак не связан – о Владимире Высоцком. Но Якимов обнаружил именно связь – то, что соединяет. Это ирония, пронизывающая насквозь, как в непогоду – ветер. Ирония, которая, смотря по обстоятельствам, может быть благодушной, или безнадежной, которая превращает улыбку в оскал…
Несколько последних песен Якимов исполнил уже в белом костюме – что это? едва уловимый намек на Вертинского? или – голос небытия, в которое ушел от нас нобелевский лауреат? Думаю, что не каждому читателю Бродского может понравиться такое зрелище: фанатичные поклонники (особенно из бывших знакомых!) могли быть даже возмущены. Эти люди особенно ревнивы и своего Бродского никому не уступят, хотя прав именно Якимов: сегодня уже можно сказать, что этот поэт никому больше не принадлежит, или – что он принадлежит всем. В «Нобелевской речи» мы читаем, что «положение, при котором искусство – достояние меньшинства нездоровое и угрожающее». Бродскому можно было бы ответить (и наверняка отвечали), что «положение» было таковым во все времена, что его вера в «Слово» наивна и прекраснодушна. Но ведь и об этом поэт знал! (Отсюда – его ирония).
В сущности, Якимов вернул Бродского в его Ленинград – если не на Васильевский остров, то в дом Мурузи, сыграл и спел не «поэта империи» (или эмиграции), а человека, который «ни с кем ни связан», чья жизнь оказалась «перечнем утрат». Лучшие его стихи всегда были о смерти, об исчезновении – Элиота, Бобо, маршала Жукова или, наконец, – ястреба, чей последний крик кроме Бродского не услыхал никто. Якимов снял призрачную «элитарность» – он оставил всеобщее, то, что связывает каждого поэта с остальными людьми. Какой-нибудь пламенный почитатель может заявить, что нельзя представить себе Бродского с гитарой – только на это есть ответ: невозможно было представить себе мемориальную доску на доме Мурузи.

Б. Тулинцев, 1998, 2004

Здесь mp3:
asia-plus.ru/cgi-bin/mp3.cgi?id=23

Николай Якимов