АЗиЯ-плюс

Каталог

|| Главная | Каталог >

Музыка

Книги

Видео

Музыка

Книги

Видео

Где купить?

Специальное предложение

Борис Тулинцев о программе "Песни дома Мурузи"

Несколько лет назад в Петербурге появился спектакль частной антрепризы А. Анфёрова. Автор музыки и исполнитель, Николай Якимов, был тогда жителем знаменитого дома, а героем представления оказался прежний «жилец», которого Якимов никогда не видал: легендарный, всемирно известный Иосиф Бродский. Якимов пел собственные песни на великие стихи; по жанру получился «спектакль-концерт», но такой, в котором Бродский был не только «спет», но и сыгран.
Как это получилось? Как смог – человек с гитарой, не перевоплощаясь, не будучи даже актёром, сыграть Бродского?
По Бродскому – роман или стихотворение не монолог, но именно диалог: разговор, который случается только при встрече настоящего писателя с настоящим же читателем. Бродский требует от читателя активности. Он даже произносит слово «исполнение» – вторит здесь Мандельштаму, сравнившему когда-то стихотворение с нотным текстом. Якимов потому и «сыграл», что прежде был настоящим читателем. Он, в сущности, сыграл поэта и читателя – в некоем двуединстве, в одном лице: своем собственном. Никакого перевоплощения здесь не понадобилось.
Появлению на сцене автора предшествует суматоха – некий гул, почти беспорядочное движение: какой-то молодой человек включает телевизор, в котором дом Мурузи, церковь, чьи купола многие годы видел Бродский. Другой, постарше , разваливается на диване, якобы пьяный: это по Бродскому, жертва истории, а не только собственного алкоголизма. На заднем плане женщины у рояля – они будут накрывать чай, суетиться по дому… Стало быть, теперь – когда Бродского больше нет, но остался его дом (и читатель!), одна половина двуединства представляет на сцене целое. Мы слышим голос – как будто с большой высоты или из огромного далека, голос, вылетевший из этого гула, морока, пьянства – словно из той пустоты, что «вероятнее и хуже Ада». Появляется, наконец, автор – исполнитель в черном костюме и с гитарой в руках: голос вернулся на землю.
В спектакле нет биографии – даже когда на телеэкране оказываются старички-соседи, вспоминающие об отъезде, важно не то, что они «вспоминают», но только то, что они все еще существуют – кажется, вопреки здравому смыслу… Поэтому автор, сидящий в центре, совершенно безучастен к тому, что происходит в его присутствии за его спиной. Автор (человек, который поет Бродского) одновременно активен и – сомнамбуличен. В нем поражает спокойствие, сдержанность, самоуглубленность: это поэт, который ведь все наперед знает!
Один критик, рассуждая о Бродском, вспомнил предсмертные слова Н.Н. Страхова: «Я хотел быть трезвым среди пьяных». Именно таков в спектакле Иосиф Бродский. Совершенно отрешенный рядом с другими, суетными, копошащимися на сцене или на телеэкране… Таков он был и в поэзии – рядом с Б. Ахмадулиной, плетущей свои красивые кружева или с другом юности Г. Горбовским, которому (если верить стихам) «девка ногу целовала как шальная». Якимову удалось сыграть в Бродском главное: удивительный его как бы «посторонний взгляд» на самого себя, на поэта, на собственную участь и судьбу. Абсолютное достоинство и полное отсутствие исключительности. (Разумеется, в жизни Бродский был не совсем таков – была все же гордыня; но Якимов играет поэта, стихи, добытый ими смысл – играет итог).
А «смысл» таков: поэзия Бродского, начиная с первых его зрелых стихов, - это «перечень утрат». Неслучайно кульминацией спектакля оказался шедевр Бродского – «Похороны Бобо». Якимову-Бродскому как будто надоели обыденные имена, и тогда он, наконец, произнес: «Бобо мертва»… В этот момент произошел взрыв: ведь на русский слух «бобо» - никакое не имя, так говорят дети, когда им больно, а если имя – тогда столь же нелепое как Кики или Заза, как какая-нибудь Мими из французского романа и итальянской оперы. Экзотика и примитив одновременно! И когда это звучит в ленинградской ночи, в которой «квадраты окон, сколько ни смотри», возникает «тревожная примесь абсурда» - то, что Бродский находил в любимых англоязычных стихах – у Элиота, Фроста, Одена, у Джона Донна… У Якимова в музыке его, в его гитаре, все вдруг взрывается и куда-то летит – так же, как и у Бродского: из размеренных чеканных строф вдруг вылетает отчаяние. Но этот полет соединяет отчаянье и – радость, соединяет в такое единство, которое никак невозможно назвать, определить словом. Здесь вершина спектакля, высшая его точка, за которой, точно обвал, следует саркастическое «Письмо генералу» – именно как продолжение похорон… Движение не прекращается, только внутри что-то гаснет, и кажется, что уже навсегда. Ибо, как сказано у Бродского, «сумма страданий дает абсурд».
В том, что спел и сыграл Якимов, более всего поражает точность в отношении стиха, неожиданное единство поэта и исполнителя – двух разных людей, оказавшихся в разные времена в одном доме. Завораживающе прозвучала песня Бродского «Пришел сон из семи сел…» с пронзительным надрывным аккомпанементом – какие-то дикие северные звуки из ледяной мглы, почти из небытия; казалось, в воздухе остается только рокот голоса и гитары: «Зубчат забоРРР как еловый боРРР». Это утроенное, может, ушестеренное «Р» напомнило вдруг о человеке, с которым Бродский, казалось, совершенно никак не связан – о Владимире Высоцком. Но Якимов обнаружил именно связь – то, что соединяет. Это ирония, пронизывающая насквозь, как в непогоду – ветер. Ирония, которая, смотря по обстоятельствам, может быть благодушной, или безнадежной, которая превращает улыбку в оскал…
Несколько последних песен Якимов исполнил уже в белом костюме – что это? едва уловимый намек на Вертинского? или – голос небытия, в которое ушел от нас нобелевский лауреат? Думаю, что не каждому читателю Бродского может понравиться такое зрелище: фанатичные поклонники (особенно из бывших знакомых!) могли быть даже возмущены. Эти люди особенно ревнивы и своего Бродского никому не уступят, хотя прав именно Якимов: сегодня уже можно сказать, что этот поэт никому больше не принадлежит, или – что он принадлежит всем. В «Нобелевской речи» мы читаем, что «положение, при котором искусство – достояние меньшинства нездоровое и угрожающее». Бродскому можно было бы ответить (и наверняка отвечали), что «положение» было таковым во все времена, что его вера в «Слово» наивна и прекраснодушна. Но ведь и об этом поэт знал! (Отсюда – его ирония).
В сущности, Якимов вернул Бродского в его Ленинград – если не на Васильевский остров, то в дом Мурузи, сыграл и спел не «поэта империи» (или эмиграции), а человека, который «ни с кем ни связан», чья жизнь оказалась «перечнем утрат». Лучшие его стихи всегда были о смерти, об исчезновении – Элиота, Бобо, маршала Жукова или, наконец, – ястреба, чей последний крик кроме Бродского не услыхал никто. Якимов снял призрачную «элитарность» – он оставил всеобщее, то, что связывает каждого поэта с остальными людьми. Какой-нибудь пламенный почитатель может заявить, что нельзя представить себе Бродского с гитарой – только на это есть ответ: невозможно было представить себе мемориальную доску на доме Мурузи.

Б. Тулинцев, 1998, 2004

« Николай Якимов, Евгения Логвинова "Песни дома Мурузи". Аудиоримейк одноименной театрально-концертной программы по стихам Иосифа Бродского